Когда-то очень давно мы с сестрами решили написать на бумажках что-то про своего будущего мужа и спрятать эти записки в толстой книжке, а книжку спрятать в шкафу. Мне тогда было 8, а сестрам 16, 13 и 10. Одна сестра написала, что ее муж будет высоким брюнетом. Вторая – что ее муж обязательно будет курить сигареты Marlboro. Третья – что он будет всегда ходить в белых носках. А я написала, что мой муж обязательно будет умнее меня. Я помню это очень хорошо, потому что за день до этого мои одноклассники обсуждали при девочках на ком бы они могли жениться. Когда дошла очередь до меня, один мальчик (даже имя его помню – Альберт) сказал: “Ой нет, на Альбине никто не женится, потому что нужно, чтобы жена была глупее мужа.” Я тогда очень переживала, потому что мне очень нравился в школе один мальчик троечник.

Записки недавно нашли и долго смеялись.

Вот такая вот я была 20 лет назад. Помню как сейчас, как мама повела меня после окончания первого класса к фотографу. Всем отличникам нужно было принести фотографию для доски почета. “Фотограф” звучало для меня как волшебник… пока я не увидела этого самого фотографа – высокого худого обрюзгшего старика в больших очках, который завел нас в огород, где у него висела на проволоке грязная белая простыня и стоял старый стул, на который меня посадили, сказали “улыбнись, девочка!” и сфотографировали. За вторую фотографию спасибо Алене.

bigger

Я всегда донашивала вещи старших сестер. И всегда мечтала купить что-то свое, нарядиться и пойти в школу, чтобы меня все заметили. Мне всегда кто-то очень нравился в школе, а я никому не нравилась. Мальчикам нравились светленькие девочки и красиво одевающиеся девочки (так уж положено в Дагестане).

В десятом классе я донашивала ужасные туфли – кожанные белые туфли с голубыми шнурками. Я их терпеть не могла. И тут, о чудо, они стали сильно натирать и давить – я из них выросла! У меня к тому времени размер ноги был уже 38-ой, и к счастью, я не могла носить туфли двух старших сестер 36-го и 37-го размеров. Но, к сожалению, у моей третьей сестры размер ноги был тоже 38-ой, поэтому как только мои белые шнурочные туфли стали натирать, ее туфли передались мне, а ей купили новые (по старшинству полагалось).

Думаю, не нужно говорить, как сильно я ненавидела эти “новые” туфли. Мне все казалось, что в школе все на меня смотрят и думают – Альбина в Зюминых туфлях ходит. Я и до этого всегда ходила в сестриных вещах, но почему-то меня стало это волновать именно в 14 лет – переходный возраст, желание нравиться мальчикам… В один вечер я пришла к родителям и сказала, что мне очень нужны новые туфли. Единственной причиной, почему я не могла носить Зюмины туфли, было то, что они мне не нравились. Родители, конечно, были удивлены моей наглости и упорству, но денег на “вторые” туфли для Альбины в нашем доме не было.

В это время у нас в городе проходили выборы мэра, и как полагается в предвыборную компанию, кандидаты активно помогали народу. Подумав пару дней, я собрала свои тетрадки из заочной математической школы и направилась к предвыборному участку одного кандидата. По дороге я встретила маму, сказала ей, что иду к подружке. В предвыборном участке я поговорила с какими-то мужиками и сказала, что мне нужно 100 рублей на оплату моей заочной школы, а денег у родителей нет. Деньги мне дали, они тогда всем деньги давали.

Я пришла домой, рассказала про это родителям и сказала, что теперь у меня есть деньги на новые туфли. Помню, что папа сказал, что он за мое будущее не боится, потому что, если мне что-то нужно, я хоть сквозь стены пройду. Мама сказала, что завтра поедем за туфлями, а после долго сидела разговаривала с моей старшей сестрой в отдельной комнате. Сестра мне потом сказала, что мама очень переживала и сказала ей: “Какой же из Альбины человек вырастет, если она за деньги готова врать и попрошайничать.” Было очень стыдно.

Туфли новые мне купили (черные кожаные с квадратным каблуком), но мальчики в школе так и продолжали меня игнорировать. А мне до сих пор очень стыдно.

Яйца в нашем доме считались большим дeфицитом, как впрочем и мясо, и масло, и сыр, и шоколад, и фрукты… Но этот рассказ о яйцах.

По-моему, мы никогда не покупали яйца, их привозил папа от бабушки. Привозил раз в месяц яиц двадцать, обмывал каждое по отдельности, вытирал и ставил в холодильник. Если какое-то яйцо разбивалось по пути от бабушки (что на мое удивление случалось очень редко – дорога к бабушке это трехчасовая поездка на старом автобусе по высокогорным ущельям), папа очень переживал и клал его отдельно в блюдечко или делал яичницу. Кстати, для меня до сих пор яичница это такое почти праздничное блюдо.

Ну так вот, как и полагается, если продукт в дефиците, то его очень хочется. Поэтому я часто тайком брала одно яйцо и делала гоголь-моголь. Делала я это только когда дома никого не было, обычно придя со школы с первой смены. Миксера у нас в то время не было, поэтому гоголь-моголь я делала просто взбивая сахар с яйцом в стакане. Я его никогда не доедала, потому что вкусной была только пенка сверху, и после все выкидывала за забор.

Однажды я решила яйцо сварить, потому что гоголь-моголь было делать лень. Я положила яйцо в ковшик с водой на плиту и пошла смотреть телевизор. Через какое-то время я почувствовала жуткий запах гари. Я побежала на кухню и увидела черный-пречерный ковшик со стреляющей яичной скорлупой на дне. Запах был ужасный. Следующие пол-часа я пыталась отмыть ковшик, но после сдалась и выбросила его в мусорку на улице. И вот когда я выбрасывала ковшик я увидела маму, идущую в самом начале улице. Она меня не видела, шла не торопясь, с сумкой в левой руке, и здоровалась и улыбалась всем соседям-старушкам, сидящим на лавочках. Я как сумасшедшая побежала домой и стала махать дверью, чтобы избавиться от запаха в комнате.

Что сказала мама, когда пришла домой и почувствовала этот жуткий запах, я не помню. Помню, что после этого случая я перестала варить яйца и делала только гоголь-моголь. И еще, этот вот образ мамы, медленно идущей по улице и улыбающейся соседям, я запомнила во всех мельчайших деталях, наверное, потому что я тогда была жутко напугана. Этот образ мамы всегда вспоминается первым, когда я о ней думаю.

У нас в семье было три фото-альбома. Первый «мамин» (мы так его называли) – большой вертикальный с бархатной желтой обложкой. В нем были собраны фотографии маминого детства, юности, и наши семейные фотографии. Второй «папин» – маленький в твердой темно-синей обложке и с твердыми толстыми страницами, которые скрипели, когда открывались. На первой странице была фотография очень молодого папы – темный фон, классический поворот головы, задумчивый взгляд. Я никогда папу таким не видела – без единого седого волоса. Мама говорила, что и она его никогда таким не видела: когда они поженились, ему было двацать семь и он уже был совсем седой. Плохие гены, которые из всех детей передались только мне. В папином альбоме было много его университетских фотографий и еще больше фотогафий его семьи – родителей, братьев, сестры. В отличие от маминого альбома, здесь все фотографии были на своем месте, правильно вставленные уголками в положенные отверстия. В мамином же альбоме творился хаос: почти на каждой странице было больше фотографий, чем могло поместиться, нередко одна фотография была спрятана за другой, и было много фотографий, который просто лежали между страницами и часто выпадали и вставлялись назад уже в другие страницы. Мамин альбом рассматривался чаще других именно из-за этого хаоса – всегда была надежда, что найдешь какую-нибудь новую запрятавшуюся фотографию. Третий альбом был «наш» – большой горизонтальный синий альбом с детскими и семейными фотографиями. На первом развороте были аккуратно вклеены четыре детсадовские фотографии сестер. Я очень любила смотреть на эти фотографии и замечать мелкие детали, почему мы такие разные. Как и в любой семье, внутри семьи мы считались абсолютно непохожими друг на друга, тогда как все остальные считали нас очень похожими. Я всегда удивлялась, когда в школе незнакомые мне люди, спрашивали не сестра ли я Магомедовой Муминат. Удивлялась, потому что не могла понять, что они нашли общего между мной с мамиными глазами, папиными бровями, носом и ртом от бабушки с маминой стороны, и Мумой, у которой глаза и брови были папины, а нос и рот бабушкины с папиной стороны. Из всех четырех фотографий моя мне нравилась меньше всего: у меня не было телефона в руках, как у старших сестер, волос почти не было, бант скошен, надето чье-то чужое красное платье, потому что воспительница решила, что мое платье слишком простое для фотографии, и, наконец, потому что из всех четырех сестер одна я не улыбалась на фотографии, а смотрела букой – еще бы, в чужом платье.

Альбомы хранились в шкафу на втором этаже. Когда приходили родственники, соседи, одноклассники, я быстро спрашивала маму, уже приготовившись бежать: «Мам, можно альбомы покажу?», – мама кивала головой, и я бежала на второй этаж. Обычно я приносила все три альбома. Просмотр всегда начинался с «нашего», потому что там было много фотографий меня. Как и все люди, среди всех фотографий и лиц, я внимательнее смотрела на себя и показывала только себя. «Ой, а посмотрите, какая я толстенькая была», «А вот эта кофточа была моей любимой. Она желтая, но здесь не видно». Если тот же альбом показывала сестра, то комментарии были совсем другими – «А вот здесь мне только три года» или «Какая у меня здесь юбка ужасная!» Когда мы все вместе показывали альбом – обычно тетям, то мы разрывали тету на части, чтобы она обратила внимание на каждую из нас. «Мамин» альбом я обычно приносила своим друзьям только для того, чтобы показать, какая красивая была мама в молодости. Помню, как я однажды сидела рассматривала альбом с мамой, и сказала:

– Мам, ты такая красивая была! А почему ты моделью не стала?
– Дура, какой еще моделью, – ответила мама.

«Папин» альбом я открывала редко, потому что он казался самым скучным, особенно для моих подружек. Правда, в старших классах, я стала его чаще показывать, потому что там была фотография папиного брата в молодости по пояс голого, красивого накаченного.

Читаю “Speak, Memory” Набокова, и в голове появляются четкие отрывки из детства. Моменты, когда я впервые чему-то научилась, что-то поняла.

Время. Помню, как мама стояла на кухне пекла блины и попросила меня сказать, сколько времени. Я подбежала к часам, скрестила руки в локтях так же, как стоят стрелки, и побежала со скрещенными руками показывать маме. И помню, что мама спросила, где большая стрелка, а где маленькая – и мне пришлось бегать второй раз смотреть на часы, потому что я не помнила. Мне было три.

Радуга. Помню, как мне мама рассказала про то, как можно запомнить цвета в радуге – “Каждый охотник желает знать, где сидит фазан”. Помню, как я тогда думала, что человек, который это придумал – самый умный человек на свете.

Стихи. Моя старшая сестра учила стихи наизусть, а я сидела рядом и играла. Потом мама проверяла сестру, а я подошла и сказала, чтобы меня тоже проверили. И я назубок с очень серьезным лицом (про лицо мне мама потом сказала) рассказала “Анчар” Пушкина. Помню, что я половину слов не понимала тогда еще. Мне было четыре. Кстати, я это стихотворение до сих пор прекрасно помню.

Таблица умножения. Как сейчас помню зеленый лист, вырванный из тетради. Помню, как легко дались столбцы 2 и 5, а с остальными были проблемы. Моей любимой строчкой почему-то была: 7 x 7 = 49.

Мат. Помню, как я услышала на улице новое слово “сука”, совершенно не зная, что оно означает. Помню, как мы сидели с младшими сестрами за столом обедали, в комнату вошла старшая сестра – и я громко, смотря ей в глаза, сказала “сука”. Она сказала “спасибо” и очень зло на меня посмотрела. По ее взгляду я тогда поняла, что слово это очень плохое и лучше его забыть.

Рождение. Помню, как я стояла с соседскими девочками на улице, и одна девочка с вытаращенными глазами рассказывала нам, что оказывается дети появляются из письки. Мне почему-то тогда было очень страшно. Я помню, как я шла домой и думала, что правдой это никак быть не может – я была уверена, что дети рождаются через рот.

Смерть. Помню, как мы с сестрой вдруг поняли, что мы когда-нибудь умрем, что все когда-нибудь умрут. Помню, что я очень долго плакала. Было очень всех жалко. Особенно было обидно за себя.

Оказывается, мой Олег ни разу в жизни не пробовал тутовник!

У соседей росло огромное дерево белого тутовника (оно, наверное, и сейчас растет, только я давно там не была). На этом дереве я проводила дни и ночи. Забиралась на самую верхушку и объедалась им. Тутовник бывает белый и черный: белый – мельче и слаще, черный – крупнее и кислее. Похож чем-то на ежевику и виноград одновременно. Когда нужно было собрать много тутовника, два человека держали большую скатерть под деревом, а кто-то (обычно я) тряс ветки – и получался дождь из тутовника и все измазывались.

А еще я очень любила инжир. У нас в огороде росло несколько деревьев: пара маленьких и одно огромное – мое любимое. Мне оно всегда напоминало слона из-за его гладких толстых серых стволов. Инжир тоже бывает разный: желтый – мелкий очень сладкий и темно-зеленый – крупный с кроваво-красной сладко-кислой сердцевиной (бывает еще черно-синий, но такой я только в магазинах видела). Из инжира получается очень вкусное, очень сладкое варенье.

Один из моих любимых фруктов – это айва. Выглядит, как странное яблоко цвета лимона, с бархатной шкуркой. Айву лучше не есть, когда она не совсем спелая, иначе она сильно вяжет, и удовольствия никакого. А вот когда айва совсем спелая, она очень вкусная, я ее часто целиком, с косточками, съедала. Обычно, чем страшнее айва, тем она вкуснее. Айвовое варенье мое любимое!

Раз в год мы ездили в горы к бабушке, чтобы собирать кизил. Это такая мелкая кислая красная продолговатая ягода с большой косточкой. Чем кизил темнее, крупнее и мягче – тем вкуснее. Мы привозили домой кизил ведрами и варили компот и варенье. Кизиловое варенье я совсем не люблю, хотя, говорят, оно очень полезное (в кизиле много витамина С).

Ну и наконец, шишки! Не знаю я, как этот фрукт называется по-настоящему. Растет зимой, в то же время, что и хурма. Очень похож по форме на хурму, но гораздо меньше и коричневого цвета. Мы все время покупали шишки на новый год. Вкуснятина!

Очень давно я не ела ни тутовника, ни айвы, ни инжира, ни шишек, ни кизила. Но вкус я прекрасно помню – вкус моего детства.

навеяно размышлениями о будущем брата-десятиклассника…

Я прибежала довольная раскрасневшаяся домой и показала маме грамоту за отличную учебу в 7-м классе. Мама улыбнулась и стала дальше своими делами заниматься. Я тогда смеясь сказала: “Мам, ну как же мы вас избаловали. Ты даже меня не хвалишь!”

Да, родителей баловать начала еще старшая сестра, которая приносила домой одни пятерки. Потом пятерки стала приносить вторая сестра, после третья. Когда я пошла в школу, первое, что сказали учителя, было: “Ну что, привели будущую медалистку!”

Это все было очень естественно. Родители никогда не говорили, что нужно учится так же хорошо, как сестры, или что нужно получать только пятерки. Просто так уж было заведено, такая в доме была атмосфера.

Помню, как я впервые поехала на республиканскую олимпиаду. Ожидания родителей по городским олимпиадам уже были четко сформированы, и на втором этаже пылилась папка наград, но почему-то до меня на олимпиады следующего уровня никто из сестер не ездил. И вот я помню, как меня обнимали и целовали довольные мама с папой, когда я заняла первое место. Ну и конечно, после этого ожидания подкорректировались, и ничего кроме первого места от меня и младшего брата уже не ждали. Помню, как на следующий год, когда я заняла второе место, родители удивились: “Как так? Всего лишь второе место?”
И МГУ теперь не кажется таким уж несбыточным и недосягаемым.

Вот я и думаю, если бы моя старшая сестра была бы круглой двоечницей, а после и вторая, и третья, то что было бы со мной.

Его звали Сольвиг. Полное имя – Сальвадор. Я не помню, как мы выбрали ему это имя, но очень четко помню, как я его впервые увидела. Его мама попала под машину, когда им было всего пару недель. Хозяин, соседский мальчик Курбан, был помешан на собаках, он их дрессировал, купал и гулял с ними – это казалось странным на фоне всех дворовых собак, которые всегда сидели на цепи и особой ласки у хозяев не получали. Мама Курбана часто его ругала за то, что он так возится со своим питомцем, вместо того, чтобы помогать родителям по хозяйству. Неудивительно, что когда собака умерла, оставив шесть щенят, мама Курбана отказалась оставить щенят в доме и попросила Курбана избавиться от них: либо утопить, либо раздать соседям.

Я узнала об этом, когда увидела группу соседских мальчишек, идущих к Курбану смотреть на щенят. У меня никогда не было особого желания завести собаку, мне просто было очень интересно посмотреть на маленьких щенят. Я позвала сестру и мы пошли с мальчишками к Курбану. В коробке от телевизора, уложенной снизу одеялом, лежали щенята. Пять черных, один практически полностью белый, девочка. Курбан всех предупредил, что белую он оставляет себе. Из остальных можно было выбирать. Щенята были еще слепые, они карабкались друг на друга и скулили. Мальчики брали щенков на руки и разглядывали их мордочки и лапы. Говорили, что если лапы и морда крупные, то собака будет здоровая и сильная. Я взяла на руки самого толстого щенка, черного с белым треугольником на груди. Положить его обратно в корзину я уже отказалась.

Я не помню, как мы с сестрой уговорили родителей оставить щенка, но я помню свою первую бессонную ночь, проведенную с ним в коридоре, когда я кормила его из бутылочки молоком. Сольвиг был очень ласковым и быстро стал любимцем всей улицы. В отличие от своей беленькой сестры, которую воспитывал Курбан, Сольвиг был большим трусом. За закрытыми воротами он заливисто гавкал на прохожих людей и собак, но как только ворота открывались – Сольвиг прятался у меня в ногах. Так что не редко нам обоим приходилось удирать от какой-нибудь соседской собаки, которую Сольвиг раздразнил. Он жил у нас во дворе, в будке. Он ел только ту же еду, что ели мы и водил нос от свежего мяса и рыбы.

В тот день к нам пришел сосед и долго разговаривал с папой во дворе. Папа пришел домой, сказал что-то маме и вышел. Мама попросила нас всех пойти на второй этаж. Сестры передали мне, что сосед сказал папе, что вчера ночью они видели Сольвига с другими собаками у себя в курятнике. Несколько кур были убиты собаками.

Сольвиг лежал в своей будке. Со второго этажа видно было только его торчащую черную мордочку. Вдруг во дворе появился сосед. В руках у него было ружье. Он подошел к будке, присел. Я была уже на лестнице, когда я услышала выстрел.

Ему было 11 месяцев. Мне было 10 лет. Он был моей первой и единственной собакой. Я долго не разговаривала с родителями, но обида постепенно ушла. Боль осталась. У меня нет ни одной его фотографии. Но я никогда не забуду своего маленького толстенького мордастенького косолапого Сольвига. И если мы Олегом когда-нибудь заведем собаку, она будет черная с белым треугольником на груди, и мы назовем ее Сольвигом.