My first book!

Перед сном Лиза любила спрашивать: “Сказку, книжку или поговорить?”

“Давай просто поговорим,” – чаще всего отвечала я, потому что именно перед сном у Лизы было самое бодрое настроение, и она с удовольствием рассказывала мне все свои приключения за день и делилась секретами. Ну и поговорить было для меня всегда проще, чем читать книгу или придумывать сказку. Для Лизы же сказки были самыми любимыми. Если я соглашалась на сказку, она от удовольствия подпрыгивала в кровати, крепко меня обнимала под одеялом и говорила свою любимую фразу: “Расскажи сказку, когда ты была маленькой!” И мы с ней уносились в мир моего детства.

А потом родился Лёва, и Лизу стал чаще укладывать Олег, и теперь она просила папу рассказывать истории из его детства. А я лежала в кровати в соседней комнате, убаюкивала Лёву и думала, что как же будет здорово, если мы запишем наши детские истории для Лизы с Лёвой, чтобы они могли сами их после прочитать.

Вот так и появилась идея этой книжки. Одной рукой я укачивала Лёву, второй рукой в телефоне рисовала и писала сказки про Лизу и Лёву, проживающих истории из нашего детства. Такой вот семейный альбом сказок получился! (Книжку можно прочитать, кликнув на картинку внизу).

cover_small

how we eat

eda

Недавно обсуждали с друзьями этикет за столом. У меня, например, его практически нет. Не знаю, надо ли этим гордиться или нужно этого стесняться, но вот такая я.

Для меня за столом есть всего три правила: мыть руки перед едой, не класть ноги на стол и не чавкать. А все остальное совсем не важно. Я часто ем руками и детям своим разрешаю, иногда это гораздо вкуснее, чем вилкой/ложкой. Я почти лет до двадцати не пользовалась ножом, только в университете у Олега дома в гостях к этому привыкла, там же для себя открыла тарелочку для хлеба. Конечно, тут все связано с детством: кого-то учат пользоваться ножом и вилкой с младенчества, а кто-то всю жизнь ест руками из общего котла. 

Помню, как в детстве мы всегда ели жареную рыбу на кусочках газеты, без тарелок и приборов. И это было безумно вкусно! Или как зачерпывали хлебом кусруб из общей сковородки в центре стола. Мне кажется, если его есть вилкой из тарелки, то весь вкус пропадёт. Ну или как все вместе ели из одной тарелки вкуснющие домашние пельмени или цикабы. А ещё как вместе смачно обгладывали курицу!

Мы и сейчас дома с Олегом иногда так же едим, если нет гостей. Салат всегда едим из общей большой тарелки, яичницу я только недавно стала перекладывать на тарелку, а так ела прямо из сковородки, обтирая масленные края кусочком хлеба.

Ещё я довольно часто пережёвываю еду своим детям, когда они сами не могут что-то разжевать. Помню, что совершенно об этом не думала, пока один раз не заметила, как в гостях на меня очень внимательно все посмотрели и спросили, что я делаю, когда я откусывала кукурузу для маленькой Лизы. С Лёвкой я тоже не бегу к блендеру все время, а сама разжевываю для него еду (особенно мясо или рыбу). Ещё я спокойно облизываю упавшую соску, а не мою ее водой/кипятком. Недавно прочитала, что в этом (передаче маминой слюны ребёнку) есть даже свои плюсы (конечно, если мама здорова), но агитировать здесь никого не хочу, просто рассказываю про себя.

Прекрасно понимаю, что для некоторых людей все это кажется очень странным, но вот такая вот я, немного первобытная.

мама

mama-1
Последние месяцы я часто думаю о маме. Думаю о том, как бы я показала бы ей Лёву, как бы она взяла его на руки и сказала бы мне, какой он красивый и как он вкусно пахнет. Думаю о том, как бы она пекла с Лизкой свои вкуснющие пироги и рассказывала бы ей историю об обгоревшей кукле из своего детства. Как я бы садилась рядом с ней и внезапно порывисто бы ее обнимала и целовала, как делала часто, когда была маленькой девочкой. Как же хочется иногда просто быть маленькой девочкой. И как же это несправедливо, что единственный человек, с которым я могла себя так чувствовать, ушел из моей жизни, когда мне было 18 лет (а ей всего 48!). Тогда было тяжело, но казалось, что я очень взрослая и справлюсь. А сейчас мне 33, и я хорошо справляюсь, но как же я по ней скучаю.

Я часто думаю о том, как она справлялась со всеми нами, пятью детьми, работой, домом… как кипятила в ведре наши пеленки, лежала с нами в больницах, чистила дом до блеска, купалась / купала нас в тазу, учила нас читать, писать и ткать ковры, готовила тончайший хинкал и самые вкусные цикабы, перевязывала раны/ожоги и делала уколы всем соседям, без устали следила за нашей порядочностью и образованностью, празднично встречала неожиданных гостей даже в самые голодные годы…  И все это она всегда делала с красивейшей улыбкой на лице и безумно заразительным смехом. И ее обожали все соседи, и все пациенты в больнице, и все ученики в школе… И никто и не догадывался, что очень часто она лежала у себя в кровати, в темноте, и плакала. Как же бы хотелось ее сейчас обнять, и поговорить, и залечить все ее душевные раны, чтобы все забылось, чтобы было только счастье и радость, за себя, за детей, за внуков.

Лёве скоро четыре месяца, и я часто думаю, что именно в этом возрасте умерла Лейлашка. Тогда, в мои три года, это казалось большим трагическим событием, но каким-то мимолетным, о котором все сразу забыли, потому что про это никто никогда не говорил. И только сейчас я понимаю, что мама тогда сцеживала молоко в блюдце не потому что, это было весело и мне хотелось его попробовать, а потому что мамина грудь разрывалась от боли… во всех смыслах. Как она это пережила? говорила ли она с кем-то про эту боль? рассказывала ли о том, как она скучает об улыбках своей девочки, о ее запахе, о ее круглых черных глазках?… Как бы мне хотелось сейчас привезти ее к себе, сесть рядом и вместе поплакать, чтобы она, наконец, выпустила эту боль, хоть и затуманенную за все эти годы.

И как же я жалею, что не сохранила ее письма мне, когда я жила первый год в Москве, и она писала мне своим размашистым кудрявым почерком наполненные нежностью и любовью письма, а я читала и плакала, потом звонила ей и мы обе плакали. Точнее, я плакала и говорила, как мне тяжело, а она меня успокаивала и говорила, чтобы я возвращалась домой, а я упрямо отвечала, что пока не поступлю в МГУ, не вернусь. И потом она шла домой от соседей (потому что на нашей улице был только один телефон) и плакала уже дома. Мы никогда не знали про ее переживания и боль, она всегда старалась нас от этого оградить, и даже про рак я узнала совсем случайно, и приехала сразу домой, когда больницы и эта страшная операция на груди уже были позади. И опять была эта ее искрящаяся улыбка, будто все прекрасно, и мы, дураки, верили. И даже когда я увидела ее шрам, и она так очень грустно, немного стесняясь, сказала «смотри, как изуродовали твою маму», даже тогда, я просто ответила, что «совсем не изуродовали», и продолжала верить, что все хорошо. А надо было ее крепко-крепко обнять, сказать, какая она красивая и любимая… чтобы она, наконец, выплакалась, и сказала, что знает, что умирает и что ей очень страшно. А она продолжала улыбаться и оберегать нас.

И про Олега я так и не успела ей рассказать.

Я не верю в потустороннюю жизнь, но если вдруг…… Мам, я тебя очень люблю и очень, очень скучаю.
+++

siblings

sibl1

Смотрю на Лизу с Лёвой и понимаю, как же это здорово, когда есть братья и сестры. Лизка уже хочет себе сестренку, а для Лёвки братика. А я вспоминаю свое детство, где большую часть я проводила со своими сестрами и братцем. У меня 3 сестры: Саня (Саният, старше меня на 8 лет), Мума (Муминат, старше меня на 5 лет), Зюма (Зумруд, старше меня на 2 года) и Рагим (младше меня на 10 лет). Еще была сестричка Лейла (младше меня на три года), которая умерла в четыре месяца, я ее совсем не помню. Расскажу тут про самые яркие воспоминания из моего детства.
+++

Утка с яблоками

На столе была голубая клеенка с желтыми цветочками. Все порезы и дырки в клеенке заштопывались клейкой лентой снизу. Поменяли клеенку только после того, как я оставила на столе ватку с ацетоном. Я получила звонкий подзатыльник, а стол – новую клеенку, коричневую.

В тот вечер клеенка еще была голубая. Вытирая ее влажной марлевой тряпкой, я предвкушала время ужина. Это было совсем необычно, ждать ужина. Обычно, мы просто ели, потому что нужно было есть. Мама что-то готовила, потому что нужно было нас покормить. Кухни в доме не было, как не было ни ванной, ни туалета с унитазом. Был длинный коридор с маленьким столом, уныло прикрывающим тазы и кастрюли, старой газовой плитой, деревяным умывальником с ведром за желтой дверцей, и выцветшими кусками потертого халава (ковра без ворса) на цементном полу, который нужно было подметать каждое утро.
+++

teachers in our life

У меня тут какой-то писательский всплеск энергии и вдохновения. И книга пишется, и посты пишутся. Так бы всегда!

Сходили мы сегодня с Олегом послушать лекцию Быкова в Принстоновском университете. Лекция была дла андергрэдов, поэтому нам вдвойне было интересно: и Быкова послушать, и на студентов местных посмотреть. И как мы были приятно удивлены: студенты все такие молодые, многим и двадцати нет, а они столько всего знают, так красиво говорят, такие вопросы умные задают.

И я сразу вспомнила свое образование в школе, где у меня было всего три хороших преподавателя: Наталья Владимировна – русский и литература, Аида Багировна – алгебра и геометрия (я про нее вот тут писала), Курбан Шихбабаевич – история. Остальные учителя были ну очень плохими, и я их имен совсем не помню. Единственное, что они просили делать студентов, это записывать все, что написано на доске, зубрить дома лекцию и учебник и после все это рассказывать. Так мимо меня прошли биология, химия, физика, география… Любила я только литературу, математику и историю. Любила потому что нам их рассказывали так, что не любить их было невозможно. Мы спорили на уроках, обсуждали свои идеи, с пеной у рта что-то доказывали, забивали на все, что написано в учебниках (особенно, в учебнике истории), оставались после класса, чтобы еще поговорить или задачки порешать. Иногда я думаю, что бы из меня вышло, если бы не эти три человека в моей жизни.

Когда читала мемуары Фейнмана (я тут про книгу писала), мне очень запомнилось его отношение к образованию в Бразилии. Он провел год в университете в Рио, и все время удивлялся, что студенты могут дать определение очень сложным понятиям, но не могут ответить на очень простые вопросы. А все потому, что их тоже просто заставляли записывать лекции и после их зубрить.  Никто ничего не понимал, никто не задавал вопросов, все просто молча все записывали и после заучивали. Вот отрывок из его книги:
"…я не мог от них добиться вопросов. В конце концов один студент объяснил мне: "Если я задам Вам вопрос во время лекции, потом все будут говорить: "Зачем ты отнимаешь у нас время на занятиях? Мы стараемся что-то узнать. А ты прерываешь лекцию, задавая вопросы".  Это было какое-то непостижимое высокомерие, так как никто ничего не понимал в происходящем, и все только делали вид, что понимают. Они притворялись, что им все ясно. И если кто-то задавал вопрос, признавая тем самым, что ему не все понятно, на него смотрели сверху вниз и говорили, что он отнимает время".

Я прекрасно помню, что такая ситуация у нас была и в школе и в университете. Олега, например, многие на первом курсе считали выскочкой, потому что он всегда задавал очень много вопросов во время лекции – и многим студентам, и даже некоторым преподавателям это не нравилось.

Еще отрывок из книги Фейнмана, о том, как он рассказал бразильской делегации о своем опыте преподавания в Рио. Он принес с собой школьный учебник по физике и сказал:
"Наугад листая страницы и останавливаясь в любом произвольно выбранном месте, я могу показать вам, почему это не наука, а заучивание во всех случаях, без исключения. Я рискну прямо сейчас, в этой аудитории перелистать страницы, остановиться в произвольном месте, прочитать и показать вам.
Так я и сделал… мой палец остановился на какой-то странице, и я начал читать: "Триболюминесценция. Триболюминесценция – это излучение света раздробленными кристаллами… ".
Я сказал: "Вот, пожалуйста. Есть здесь наука? Нет! Здесь есть только толкование одного слова при помощи других слов. Здесь ни слова не сказано о природе: какие кристаллы испускают свет, если их раздробить? Почему они испускают свет? Вы можете представить, чтобы хоть один студент пошел домой и попро6овал это проверить? Они не могут. Но если бы вместо этого вы написали: "Если взять кусок сахара и в темноте расколоть его щипцами, вы увидите голубоватую вспышку. То же самое происходит и с некоторыми другими кристаллами. Никто не знает, почему. Это явление называется триболюминесценцией. Тогда кто-нибудь проделал бы это дома, и это было бы изучением природы".
Наконец, я сказал, что не понимаю, как можно получить образование при такой саморазвивающейся системе, когда одни сдают экзамены и учат других сдавать экзамены, но никто ничего не знает".

Как же это знакомо. Сколько экзаменов было сдано на пятерку с почти полным отсутствием понимания предмета. И всегда столько слов и фраз умных знаешь, а толку в них нет. Я с этим сталкивалась и в бизнесе. Люди часто (особенно на клиентских встречах) говорят заумные фразы со сложными терминами и очень редко приводят простые всем понятные примеры. Я, когда только начинала работать в Америке, переживала, что у меня нет достаточного словарного запаса и чувства языка, чтобы красиво и сложно писать и говорить. А оказалось, это и было моей сильной стороной: простыми фразами с каждодневными примерами я могла объяснить любую ситуацию и стратегию. Забавно, что чем моложе специалист, тем сложнее он говорит и пишет.

Я с удовольствием предвкушаю Лизкины школьные годы, когда наша губка начнет впитывать в себя весь этот поток знаний. Надеюсь, что ей повезет с учителями больше, чем нам с Олегом. Ну а если не повезет, мама с папой будут с ней дома сахар в темноте колоть!

кашниш

Кашниш пахнет детством. Мне всегда нужно несколько секунд, чтобы вспомнить, что кашниш это кинза, и называть ее вслух кинзой, а про себя все равно повторять кашниш. Сколько слов осталось в прошлом, многие и не вспомнишь совсем. Бурак стал свеклой, мас – кефиром, леген – тазиком, тахиль – ящиком, а кашниш так и остался кашнишом.

Несколько помидоров, пара огурцов, веточки кашниша, укропа и немного петрушки. Петрушку я срывала больше, чем нужно, и по дороге съедала излишек – соседская подружка даргинка Раиска сказала, что от петрушки кожа светлеет.

Мама увидела, как я режу помидоры и сказала:
– Помельче режь, ты не коровам салат делаешь.
– Какая разница, все равно съедим. Мы же не в конкурсе участвуем.
– Всегда все надо делать так, будто ты в конкурсе участвуешь!
«Хм… вот почему у нас всегда такие мелкие хинкалины и пельмени» – подумала я, с ювелирной точностью отрезая колесики огурца.

Семь вилок, свежеиспеченный хлеб, тарелка салата в центре круглого стола. Не нужно было мыть руки, не нужно было говорить, «как вкусно» или «спасибо», никаких индивидуальных тарелок и ножей. Ну и, если не нравится, то остальным больше достанется, поэтому всем всегда все нравилось.

И наше быстрое убегание из-за стола, чтобы не быть последней и не мыть посуду. Знала бы я тогда, как я буду любить мыть посуду, как это меня будет успокаивать – стоять уже глубокой ночью у раковины с бегущей горячей водой, густо намыливать губку пеной, потихоньку разгребать гору грязной посуды, и медленно, с удовольствием мыть каждую тарелку и вилку, складывать их рядом, а после все вместе промывать горячей водой. Наверное, так мыть посуду мне бы и тогда нравилось, а тогда был колодец далеко в темном огороде, железная цепь с крючком и звенящее ведро, алюминеевый помятый тазик с подогретой водой и серая марлевая тряпка.

bff

frnd1
Иногда мне кажется, что Лизка любит этих двух девочек больше, чем нас с Олегом. Первое, что Лиза говорит людям, когда с ними знакомится: “У меня есть подружки, ЛенаЭбби. Я их очень люблю!” Эти трое проводят почти каждый вечер вместе и безумно друг по другу скучают, когда друг от друга уезжают. Лизка уже переживает, как она будет в Италии по ним скучать.
+++

enjoy your shower!

До шестнадцати лет я жила в доме без ванной/бани/душа – места, где можно помыться.

Туалет у нас был. Такая деревянная будка в дальнем углу огорода с дырой в полу. Мы с сестрами всегда по ночам ходили туда по двое, потому что было очень страшно. Туалетной бумаги у нас никогда не было, но это культурное: в Дагестане принято ходить в туалет с кувшинчиком воды, а не с бумагой. Еще помню, как мы топили в туалете свои окровавленные куски ваты (прокладок у нас тогда не было, хорошо хоть вата была иногда, обычно же это были куски марли, которые нужно было стирать и сушить в укрытом месте – позор, если вдруг родители или соседи увидят). Ну да ладно про туалет, я же про купание хотела написать.

Второй этаж дома был незастроен, поэтому одна из пустых комнат служила нам ванной комнатой. Мы туда приносили большой таз (тэш), потом набирали из колодца ведро воды, грели воду на плите, поднимали ведро на второй этаж и мылись. Десять литров воды, ковш и таз. А после всю грязную воду нужно было зачерпнуть обратно в ведро и вылить ее на улицу, в канавку. Летом было гораздо проще, можно было купаться прямо во дворе.

Иногда мы ходили помыться к соседям (сразу несколько человек, чтобы экономнее), у них была баня с душем. Но всегда было очень стыдно просить об этом, поэтому мы очень редко ходили. Потом мы узнали, что сосед болеет сифилисом, и в их баню мы перестали ходить.

Почему мы не могли построить себе ванную/баню/душ – в основном, из-за нехватки денег. Мама моя всегда мечтала о своей собственной бане, и это было самой частой причиной их с папой скандалов. Не знаю, связано ли это с моим детством, но купаться я до сих пор ненавижу.

С одной стороны, воспоминания эти такие четкие, а с другой – кажется, что не со мной это было.

пироги

К нам приезжала моя старшая сестра из Пензы, Саният, или просто Саня. В перерывах между разговорами, прогулками, достопримечательностями, шоппингом и играми с Лизой, Саня еще и готовила нам вкусности. Я попросила ее испечь пироги, как пекла в детстве мама. Вот такая красота получилась!
pirog1
Мы сделали только один пирог и еще немного булок и рулетов, в детстве же мама всегда пекла 5-6 пирогов, плюс много булочек. Помню это прекрасное чувство предвкушения, когда мама замешивала тесто, а после мы все вместе помогали маме создавать рисунок на пирогах. Чаще всего пироги мама украшала вот такой елочкой, и я очень любила обмазывать их яичным желтком перед самой выпечкой, чтобы они получались блестящими. А еще помню, что пироги обычно пеклись вечером, даже поздно ночью, и мы всегда просили маму попробовать один пирог прямо с пылу с жару из духовки, совсем горячим. Мама говорила, что горячее тесто есть перед самым сном очень вредно, но она никогда не могла устоять перед просьбами пятерых детей, так что мы всегда разрезали один пирог совсем горячим, и он исчезал через минут десять. Еще было очень приятно в течение нескольких дней завтракать этими вкуснющими пирогами и булками (как мы обычно завтракали я писала вот здесь – http://users.livejournal.com/_albina/50514.html).

Очень хочется, чтобы у моих детей тоже были воспоминания с такими пирогами. Под катом Лизун-помощник!
+++